Весной над древней церковью, когда светает рано,
Вдруг солнце ярко вспыхнуло на золотом кресте.
И, словно бы аккордом мощным старика-органа,
Ударило по окнам, что раскрылись, заблестев.

Над куполом торжественным старинным и загадочным
Играет, бьется солнца луч, другой горит в ответ.
И с крыш, еще не высохших, сорвались стаи галочьи,
Живыми фейерверками приветствуя рассвет.

В груди органа шевельнулся круглый, плотный низкий звук,
И раскололась тишина, нарушив сумрак и покой.
Он, обтекая сотни лиц, из двери вырвался и вдруг
Вся улица, поражена, забилась бешеной струной.
Звук бился в стены. В этот миг остановились облака,
И, пробудившись ото сна, раскрыли венчики цветы.
Окаменела, онемев, людская шумная река,
И даже ветер стих, его ошеломил полет мечты.

Но где же автор музыки, что вечная, живая,
Нас поражает вновь и вновь, хотя идут века?
Его уж нет, могилу даже скрыла мостовая.
Какой же равнодушной вдруг становится рука!

Но музыка звучит, и время шторы раздвигает,
И тают в звуках старые, прошедшие года.
Но музыка звучит, и мы невольно вспоминаем
Его с пером в руке, в высоком парике, когда…

В груди органа шевельнулся круглый, плотный низкий звук,
И раскололась тишина, нарушив сумрак и покой.
Он, обтекая сотни лиц, из двери вырвался и вдруг
Вся улица, поражена, забилась бешеной струной.
Звук бился в стены. В этот миг остановились облака,
И, пробудившись ото сна, раскрыли венчики цветы.
Окаменела, онемев, людская шумная река,
И даже ветер стих, его ошеломил полет мечты.